Техническое мышление организовано предельно конкретно, что во многих
ситуациях даёт его обладателю большие преимущества. Однако есть у этой
медали, как говорится, и другая сторона. В частности, судя по моим
наблюдениям, тонкий юмор – не самая сильная сторона среднего "технаря".
Никого не хочу обидеть: разумеется, знаю я и немало исключений, да и у
нас, естественников, своих недостатков тоже хватает… Речь сейчас не об
этом, а о характерном "техногенном" юморе. В этом отношении весьма
показательны пьянки, на которых мне периодически приходилось
присутствовать в горном институте.
Выглядит это примерно так. Например, рюмки этак после пятой один пожилой
профессор шумно критикует другого за то, что тот уже наверняка утратил
потенцию. Это вызывает общее воодушевление и жизнерадостный смех. Затем
второй профессор, хохоча, отвечает, что он-то как раз в полном порядке,
а потенцию, наоборот, утратил первый. Следует дружный долгий хохот.
Минуту спустя, немного отдышавшись, первый ловко парирует: да я-то не
утратил, а вот ты – точно уже всё... На сей раз всеобщий гомерический
гогот длится минуты три. Наконец, изнемогая, задыхаясь от смеха, вяло
отмахиваясь рукой, второй еле выдавливает: не-е-е, это у тебя... ха-ха..
у тебя.. ох-ха-ха-ха.. уже не стоИт... ох, не могу... Тут уж все –
просто вповалку, ну и т. д.
Рассказчик: Ehrekrieger
20.05.2013, Новые истории - основной выпуск
Кто-то повесил в кухне нашего офиса шуточный плакат. На нём изображена девушка, которая пьёт кофе. И надпись по-английски: мол, пейте ваш кофе, делайте ваши глупости ещё быстрее и ещё энергичнее.
Сидели мы в столовой втроём – пожилой коллега, барышня из соседнего отдела (назову её Леной) и я. И прикидывали, кто это над нами тут подшучивает, можно сказать, даже "троллит". Основное подозрение наше сразу же пало на одного сотрудника, который вообще любит всякие странные бумажки с обидными для нас словами на стены клеить.
И тут, значит, коллега, человек мудрый, многоопытный и выдержанный, начинает вдруг потихоньку распаляться. А юмор у него, как бы это сказать, порой довольно специфический, черноватый. Причём шутит он часто с весьма серьёзным лицом. У Лены же, наоборот, шутки добрые и, в общем, несложные, всякие там вторые и третьи планы она не понимает и не приемлет.
Вот, и начинает, значит, коллега сам себя накручивать, причём сурово так, без тени улыбки, по нарастающей:
- Так, тааак... Вот, значит, и выходит, что этот человек, кто всё это повесил, считает, что мы тут только глупостями занимаемся!?
- Так надо его вызвать и спросить, может быть, ему и не надо тут с нами глупостями-то заниматься?
- И принять к нему самые строгие меры, чтобы неповадно было никому!
(Смотрю, Лена слушает – и напряглась немного, удивляется, чего бы это он так завёлся. А коллега-то всё больше распаляется.)
- И наказать примерно! Строго!! Жестоко!!!
(Видит краем глаза, как у Лены глаза круглеют, и давит дальше)
– Нет, ну вы понимаете..., ну вот если мы ему просто башку отрубим на заднем дворе, вон там, над мусорным баком, в рабочем порядке, – это тоже вариант, конечно. Но это же не возымеет должного воспитательного значения!
(Лена рот открыла, глаза уже круглющие, аж замерла)
Коллега – решительно, свирепо:
– Это надо сделать показательно! Перед всем коллективом, торжественно, во дворе, у турника! И потом всем с ним сфотографироваться!!
(Ленка близка к обмороку)
Коллега – яростно, с горящими глазами:
– И всем новичкам потом эту фотографию первым делом показывать!!!
(Видя Ленину реакцию, я уже вмешался: да не бойся ты, мол, это шутка).
Лена:
– Уфф... Ну, блин, и шутки у вас!!!
Сидели мы в столовой втроём – пожилой коллега, барышня из соседнего отдела (назову её Леной) и я. И прикидывали, кто это над нами тут подшучивает, можно сказать, даже "троллит". Основное подозрение наше сразу же пало на одного сотрудника, который вообще любит всякие странные бумажки с обидными для нас словами на стены клеить.
И тут, значит, коллега, человек мудрый, многоопытный и выдержанный, начинает вдруг потихоньку распаляться. А юмор у него, как бы это сказать, порой довольно специфический, черноватый. Причём шутит он часто с весьма серьёзным лицом. У Лены же, наоборот, шутки добрые и, в общем, несложные, всякие там вторые и третьи планы она не понимает и не приемлет.
Вот, и начинает, значит, коллега сам себя накручивать, причём сурово так, без тени улыбки, по нарастающей:
- Так, тааак... Вот, значит, и выходит, что этот человек, кто всё это повесил, считает, что мы тут только глупостями занимаемся!?
- Так надо его вызвать и спросить, может быть, ему и не надо тут с нами глупостями-то заниматься?
- И принять к нему самые строгие меры, чтобы неповадно было никому!
(Смотрю, Лена слушает – и напряглась немного, удивляется, чего бы это он так завёлся. А коллега-то всё больше распаляется.)
- И наказать примерно! Строго!! Жестоко!!!
(Видит краем глаза, как у Лены глаза круглеют, и давит дальше)
– Нет, ну вы понимаете..., ну вот если мы ему просто башку отрубим на заднем дворе, вон там, над мусорным баком, в рабочем порядке, – это тоже вариант, конечно. Но это же не возымеет должного воспитательного значения!
(Лена рот открыла, глаза уже круглющие, аж замерла)
Коллега – решительно, свирепо:
– Это надо сделать показательно! Перед всем коллективом, торжественно, во дворе, у турника! И потом всем с ним сфотографироваться!!
(Ленка близка к обмороку)
Коллега – яростно, с горящими глазами:
– И всем новичкам потом эту фотографию первым делом показывать!!!
(Видя Ленину реакцию, я уже вмешался: да не бойся ты, мол, это шутка).
Лена:
– Уфф... Ну, блин, и шутки у вас!!!
27.06.2013, Остальные новые истории
– Так ступай, бракованная сталь, по назначенью!
(Единственная фраза из задуманной мною в советское время, но так и не написанной трагедии на обязательную тогда производственную тему, где молодой положительный передовик-рационализатор в финале карает бракодела)
(Единственная фраза из задуманной мною в советское время, но так и не написанной трагедии на обязательную тогда производственную тему, где молодой положительный передовик-рационализатор в финале карает бракодела)
31.01.2011, Остальные новые истории
Школота исписала стены моего подъезда токио-отелями и прочим УГ. Я в
раздумьях: надо ли поверх рисовать Онотоле и писать, что потс зохвачен?
раздумьях: надо ли поверх рисовать Онотоле и писать, что потс зохвачен?
24.06.2013, Новые истории - основной выпуск
Идентификация
Был у нас не курсе один парень, худенький, роста – маленького, но выпить любил крепко, как большой. Доза при его комплекции получалась намного большей, чем у собутыльников, и доходил он до кондиции быстро. И притом, пока совсем не отключался, всячески бузил и безобразничал. Отчёта себе уже не отдавал, но бурно проявлял, однако, довольно изощрённую, порой - агрессивную инициативу.
Как-то раз на этой его переходной стадии зашла наша поддатая компания в трамвай. Вагон был даже и по временам моей юности уже старенький – общие деревянные скамейки вдоль бортов, как в метро, и пассажиры сидят на них рядком. И тут нашего отключившегося приятеля понесло. С важным видом, выпятив нижнюю губу, пошёл он вдруг по вагону вдоль пассажирского ряда, как вдоль строя, глядя прямо перед собой. При этом браво отмахивал рукой, тыкал пальцем в каждого из пассажиров и весомо, отрывисто бросал каждому из них краткое определение. Выбор эпитетов у него оказался небогат. Часть граждан почему-то оказались "сосисками", а другая часть, чем-то менее ему симпатичная – "помойками". Всё, третьего не дано.
И вот проходит он, мрачноватый, неторопливый, мимо обалдевших пассажиров – и с отмашкой пальцем в каждого по очереди, решительно рубит:
– Так! Ты – сосиска! Ты – помойка! Помойка! Сосиска! Сосиска! Вопросы есть?
И тут один из пассажиров взрывается:
– Молодой человек! Да Вы пьяны! Да как вы себя ведёте?! Что себе позволяете?
Однокурсник поворачивается к нему на каблуках, измеряет тяжёлым взглядом и устало, брезгливо роняет:
– Так! Ты - ваще параша. Вольно, разойтись!
Был у нас не курсе один парень, худенький, роста – маленького, но выпить любил крепко, как большой. Доза при его комплекции получалась намного большей, чем у собутыльников, и доходил он до кондиции быстро. И притом, пока совсем не отключался, всячески бузил и безобразничал. Отчёта себе уже не отдавал, но бурно проявлял, однако, довольно изощрённую, порой - агрессивную инициативу.
Как-то раз на этой его переходной стадии зашла наша поддатая компания в трамвай. Вагон был даже и по временам моей юности уже старенький – общие деревянные скамейки вдоль бортов, как в метро, и пассажиры сидят на них рядком. И тут нашего отключившегося приятеля понесло. С важным видом, выпятив нижнюю губу, пошёл он вдруг по вагону вдоль пассажирского ряда, как вдоль строя, глядя прямо перед собой. При этом браво отмахивал рукой, тыкал пальцем в каждого из пассажиров и весомо, отрывисто бросал каждому из них краткое определение. Выбор эпитетов у него оказался небогат. Часть граждан почему-то оказались "сосисками", а другая часть, чем-то менее ему симпатичная – "помойками". Всё, третьего не дано.
И вот проходит он, мрачноватый, неторопливый, мимо обалдевших пассажиров – и с отмашкой пальцем в каждого по очереди, решительно рубит:
– Так! Ты – сосиска! Ты – помойка! Помойка! Сосиска! Сосиска! Вопросы есть?
И тут один из пассажиров взрывается:
– Молодой человек! Да Вы пьяны! Да как вы себя ведёте?! Что себе позволяете?
Однокурсник поворачивается к нему на каблуках, измеряет тяжёлым взглядом и устало, брезгливо роняет:
– Так! Ты - ваще параша. Вольно, разойтись!
Брежневских времён
Уныло Четвёртый бубнил: "бу-бу-бу",
Хоть Первый от злости вертелся в гробу,
В кремлёвской стене усмехался Второй,
Такой же печально известный герой,
Стучал себе Третий ботинком по лбу,
Но тупо Четвертый твердил: "бу-бу-бу".
1980
Уныло Четвёртый бубнил: "бу-бу-бу",
Хоть Первый от злости вертелся в гробу,
В кремлёвской стене усмехался Второй,
Такой же печально известный герой,
Стучал себе Третий ботинком по лбу,
Но тупо Четвертый твердил: "бу-бу-бу".
1980
Ehrekrieger (256)