Поиск по автору:

В литовской деревне женщина зовёт пса:
"Шарик! Шарик!"
В ответ тишина полнейшая. Женщина, тихо матерясь про себя:
"Ах ты скотина националистическая. Шарикас! Шарикас!"
В ответ:
"Гавс! Гавс!"

Находят русский, таджик и узбек волшебную лампу на стройке.
Вылезает джинн и говорит: «Исполню по одному желанию каждого!».

Таджик говорит: «Хочу, чтобы все мои земляки разбогатели, вернулись домой к семьям, и чтобы в Таджикистане у всех всё было отлично!»
Джинн щелкает пальцами: Фить! — и все таджики мгновенно переносятся на родину.

Узбек говорит: «А я хочу, чтобы все узбеки тоже стали богатыми, счастливыми и вернулись к своим корням в Узбекистан!»
Джинн снова щелкает пальцами: Фить! — и все узбеки переносятся домой.

Очередь русского. Он смотрит на джинна, чешет затылок и переспрашивает:
— Погоди, то есть ты хочешь сказать, что в России больше вообще не осталось ни мигрантов, ни диаспор, ни нелегалов?
Джинн отвечает:
— Да, вообще никого, все до единого дома!
Русский улыбается, откидывается в кресле и говорит:
— Ну... тогда мне чашечку кофе!

Еврейское гетто существовало в Минске с 20 июля 1941 года до 21 октября 1943 года.
За это время, нацистами и их пособниками там было убито 105 тыс. человек.
Выжить смогли лишь 2 % заключённых.
Мне удалось взять интервью у Фриды Вульфовны Рейзман, ставшей узницей гетто в возрасте шести лет. Её жизнь превратили в кошмар.

Трупы фабрики кукол
Георгий Зотов, aif.ru: — Что вам запомнилось из начала войны?

Фрида Рейзман: — Дорога до Минска под бомбёжками. Мы жили в Белостоке. Отец был членом ВКП (б) с 1932 года, и его послали на местную обувную фабрику как знающего сапожника. 20 июня 1941 года папа уехал в отпуск, в санаторий в Литву. И тут нападают немцы. Мы две недели шли из Белостока в Минск: добрались, а он давно оккупирован. Отец прятался в лесу, мама нашла его и привела в гетто. Хорошо помню первый погром, как эсэсовцы охотились на евреев. Мои братья схоронились на первом этаже, за досками. Тогда немцы были ещё неискушённые, не знали, где следует искать. Нас с мамой погнали к хлебозаводу. Там уже стояла толпа, людей вытаскивали из домов. Кто-то матери сказал — у кого есть рабочий аусвайс, тех не убивают. Отец показал документы, и нас отвели во двор хлебозавода. Ноябрь 1941 года, дождь со снегом идёт. А люди стоят на коленях в лужах, и их избивают плётками. Когда стало темнеть, мою семью отпустили домой.
— Но на этом всё не закончилось?
— Конечно. Уже зимой к нам нагрянуло гестапо — им донесли на отца, что он в подполье. Маму отхлестали по щекам, она закричала — «Ничего не говорите!». Я была в чулочках, без валенок. Сообразила, что надо бежать, встала за дверью. И вижу, часовой. Он повернулся спиной, и я побежала в сарай. К вечеру вытащили меня, я была без сознания, руки-ноги обморожены. Мама думала, палец один отвалится, чёрный был. Очнувшись, я поняла, что лежу под кроватью, за ящиками. Испугалась. Оказывается, это была кукольная фабрика, там сейчас кинотеатр «Беларусь»: подпольщики меня спрятали. У окна на столе лежала мёртвая женщина, и крысы всё лицо ей изгрызли. Я была в ужасе.
— Как спаслась ваша мама?
— Повезло, что в сорок первом немцы были ещё беспечные. Заорали — где твой муж? На работе. Забрали её в автомобиль. Она показала на один дом — вот, мол, там живёт парень, что с мужем работает. Эти придурки пошли за ним, оставив маму в машине, и она убежала к подруге. Вскоре к ней подошёл человек, сказал — я от твоего мужа, отведу тебя к нему. Мама взяла меня с собой — я теперь знаю, где была явка: рядом с нынешним Домом моделей, во дворе. Он завёл нас в руины, свистнул, из окна спустили лестницу, и мы забрались в дом. Отец сказал — завтра я со старшим сыном ухожу к партизанам. И больше года мы о них ничего не знали. Мой другой брат, оставшийся с нами в гетто, после погиб. Он ушёл в колонне на работу, и вечером не вернулся: его в чём-то обвинили, расстреляли.
— Вы научились скрываться во время погромов?
— Да, дети стали настолько умными...Я понимала, что итог облавы один — либо тебя убьют на месте, либо отправят в концлагерь. Мама и я знали все «малины» в ближайших домах, где можно укрыться. Заходишь в комнату, стоит шкаф, а внизу яма. Прыгаешь туда, закрываешь сверху крышкой, сидишь, еле дышишь. Вторая «малина» была через дорогу. Однажды четыре дня подряд шёл погром — СС и полицаи искали детей, стариков, что не могут работать. Не было ни еды, ни воды. Маленькая девочка среди нас заплакала. И её задушили на глазах у матери: всего спряталось 60 человек, и никто не хотел умирать.
— Это ужасно.
— Что поделаешь, люди обезумели. Рванулись и ко мне, но мама заявила — не троньте её, Фрида не заплачет! Она приносит счастье, вы останетесь в живых. Я лежала в убежище четыре дня, и ни звука не проронила. Мы были умнее, осторожнее стариков. Гетто маленькое — 120 тыс. человек всего, деревянные дома. Знаете, мне и сейчас там ходить так страшно — я передать не могу. Все деревья вырубили, всю мебель пустили в печи. Морозы стояли жестокие, а у нас и зимней одежды нет: бежали из Белостока летом. По утрам у домов складывали тела умерших от переохлаждения. 20 марта 1942 года гауляйтер Кубе посетил гетто, чтобы показать свою доброту на камеру. Согнали детей, он улыбался, раздавал им булочки и конфеты. А едва уехал, малышей подвели к яме и расстреляли. Я не могу это забыть. И люди должны помнить! Ведь каждого может такая судьба постичь!
— Чем вы питались?
— Тем, кто не работал, и крошки еды не полагалось. Дети пролезали под проволоку, ходили к белорусам и русским, просили еду. Их кормили, укрывали: те, кто так поступал — герои. Наказание же всегда одно — спрятал еврея, тебя убьют вместе со всей семьёй. Я не была похожа на еврейку — беленькая, голубые глаза. Кусочек хлеба мне подавали, картошину. Воды в гетто не было, колонки не работали. Ничего там не было, кроме смерти. Мыться нечем, коростой покрывались, чесотка, вши, ведь жили по нескольку семей в комнате — по очереди на диванах спали, на полу, на столах. Я чувствовала вечный страх, привычка образовалась при ходьбе оглядываться вкруговую. Мы полицаев больше боялись, чем немцев. Немца можно обмануть, а местные знают, куда ты побежишь. Им любого из нас было жизни лишить — как воды выпить. На моих глазах убивали людей. Я помню — лежит человек, в голове маленькая ранка, я удивляюсь: как, от такой маленькой дырочки он и умер? Врезалось в память — немец берёт ребёнка за ножку, и об угол дома его головкой. Или как после расстрела евреев на Обувной мы с мамой видели: по улице кровь течёт ручьём, столько людей убили. Сейчас молодёжь и не поверит, что такое было. А было же.
— Когда вам удалось выбраться из гетто?
— В 1943 году. Папа наш организовал партизанский отряд имени Кутузова, и мой старший брат стал у них подрывником — 17 немецких эшелонов под откос пустил! Отец прислал за мной связного в гетто — белорусского крестьянина, который тайно переправил в лес уже человек десять. Мы с мамой наблюдали на Танковой улице, следили, как часто ходят у колючей проволоки немцы и полицаи: дети могли под этой проволокой пролезать. И мама говорит — вон подвода со связным, к ней беги. Меня оставили у крестьян в деревне Полесье, там каждый двор прятал одну еврейскую семью — я пасла козу и была абсолютно счастлива. А после переправили и маму, и нас забрали в отряд. Как хорошо стало — ты не думаешь о погромах, смерти, глотке воды. В Минск я вернулась уже в 1944-м вместе с Красной Армией — один солдат меня на руках через речку перенёс. Мы приход красноармейцев все эти три года оккупации ждали, словно появление Бога на Земле.
— Что вы скажете о вашем нынешнем отношении к немцам?
— Их поведение было нечеловеческое. Да и не только немцев. Вот, говорят — просвещённая Европа. А кто нас расстреливал? Литовцы, латыши, украинцы и немцы. Я литовской послихе у мемориала жертвам Холокоста в Яме сказала — тут стоял детский дом. Юденрат, еврейский совет, собрал внутри сирот укрыть от дождя и снега, но кушать им было нечего... даже не обогревали здание. И литовские полицейские, именно литовские, по приказу немцев ножами зарезали их всех. А детям-то от силы полтора-два годика, они полумёртвые, умерли бы вскоре и так. И я говорю послихе — ваши в детдоме всех вырезали. А она мне отвечает спокойно — да, я знаю. До сих пор себя корю, что в рожу ей не плюнула. Удивительно, но для еврея немец был лучше литовца или украинца. Но это не значит, что я их люблю. Ездила я в Германию и спросила — можно ли мне сделать встречу с бывшими солдатами вермахта? Там обрадовались — вы хотите с ними помириться? Нет, говорю, хочу им в горло вцепиться, и меня уже не оторвут. Хоть одного, но я бы задавила.
— Они согласились встретиться?
— (смеётся) Нет почему-то.

Не моё

5 старых русских слов, которые я бы вернула в обычную речь.

На связи логопед для взрослых, здесь я иногда делюсь всем, что связано с речью, заиканием, голосом и звуками.

Я искала материал для занятий и наткнулась на статью с древнерусскими словами. Не смогла пройти мимо этого величия и решила рассказать про самые, на мой взгляд, занимательные слова, которые я бы с удовольствием ввела в свой активный словарный запас. Особенно, когда играю в мафию.

Расщеколда
Так называли человека, который говорит бойко, много, резко и часто слишком увлекается самим процессом разговора, а не его смыслом.
Это слово очень хорошо напоминает: количество речи и качество речи - совершенно разные вещи. Можно говорить десять минут, использовать огромное количество слов и при этом так и не сформулировать основную мысль. А можно сказать несколько предложений и очень точно объяснить, что вы имеете в виду.
Поэтому человек, который способен говорить без остановки, ещё далеко не всегда хороший рассказчик. Иногда перед вами просто очень талантливая расщеколда.
За столом была одна расщеколда, которая за весь вечер почти никому не дала вставить слово

Бобыня
Бобыня — это надутый, важный, чванный и спесивый человек.
Больше всего мне нравится контраст между значением и самим звучанием этого слова, потому что бобыня звучит очень мягко, созвучно со словом добрыня.
Представьте человека, который входит в комнату с выражением лица, будто остальные присутствующие должны ещё заслужить право с ним разговаривать. Вместо длинного описания его поведения раньше можно было просто сказать:
Ну и бобыня.

Елдыга
Елдыгой называли сварливого человека, который любит придираться, спорить и затевать ссоры. Причём для конфликта ему совсем необязательно было иметь серьёзный повод.
Наверняка вы встречали людей, с которыми разговор может начинаться с совершенно нейтральной темы, а через пять минут почему-то превращается в спор. Вы сказали, что сегодня хорошая погода, а уже через несколько минут обсуждаете воспитание детей, политику и неправильное устройство мира.
Милая, у тебя, видимо ПМС, поэтому ты сегодня немного елдыга
Теперь именно так можно называть свою даму во время ПМС, скажите, что ваш логопед разрешил. Не благодарите

Чапчунька
Очень милое и забавное слово.
Чапчунькой называли разборчивого и привередливого человека, особенно в еде.
Ребёнок, который любит макароны только определённой формы
Взрослый, которому помидор подходит только при строго определённой степени зрелости
Животное, которое не ест вискас в желе, а только рагу
Все они прекрасные кандидаты на звание чапчуньки.
Причём слово звучит настолько мягко, что даже само недовольство этим качеством становится каким-то менее серьёзным.
Лёва, сколько можно есть одни макароны, ты у меня такой чапчунька

Дуботолк
Значение этого слова довольно легко угадать и без объяснения.
Дуботолком называли глупого, бестолкового человека, который с трудом понимает довольно очевидные вещи.
Я уже 300 раз сделала одну и ту же связку на танго, но все равно чувствую себя дуботолком
Мне кажется, старые слова особенно интересно изучать именно так: не как список определений, который нужно запомнить, а через образ, ситуацию и ассоциацию. Тогда новое слово гораздо легче переходит из пассивного словаря в активный и у него появляется шанс действительно остаться в речи.

А вы бы начали использовать такие слова?