03.10.2026, Новые истории - основной выпуск
Из Бухенвальда к олимпийскому золоту: невероятная судьба гимнаста Виктора Чукарина
История Виктора Чукарина — это готовый сценарий для мощной спортивной драмы, в которую трудно поверить. В 1941 году 19-летний парень ушёл на фронт добровольцем, попал в окружение под Полтавой, получил контузию и оказался в плену. За три с половиной года он прошёл через настоящий ад: 17 концлагерей, включая Бухенвальд и Зандбостель, где вместо имени у него был только лагерный номер 10491.
Даже в каменоломнях, засыпая от голода и усталости, Чукарин умудрялся тайно тренироваться и внимательно наблюдал за упражнениями немецких надзирателей, запоминая технику. В мае 1945 года узников погрузили на заминированную баржу и вывели в море — нацисты хотели затопить свидетелей своих преступлений. Но конвой сбежал, судно бросило по воле волн, и людей чудом успел спасти английский сторожевик.
Когда Виктор вернулся в родной Мариуполь, он весил всего около 40 килограммов. Родная мать не узнала в истощённом живом скелете своего сына — она поверила, что это действительно он, только когда нашла на его голове старый детский шрам.
Врачи качали головами, но Чукарин совершил невозможное. Он поступил во Львовский институт физкультуры и вернулся на помост. В 1952 году на Олимпиаде в Хельсинки 30-летний гимнаст произвёл фурор, взяв сразу 4 золотые и 2 серебряные медали. А ещё через четыре года в Мельбурне, несмотря на травмы и возраст, он повторил триумф, став семикратным олимпийским чемпионом. Его главный соперник, японец Такаси Оно, тогда обречённо выдохнул: «У этого человека просто невозможно выиграть».
29.07.2026, Новые истории - основной выпуск
Жила-была девочка Раса. В советской Литве
Летом 83-го года с ней произошло несчастье: ее отец-тракторист работал в поле, и случайно косилкой ей отрезало ступни обеих ножек. Расе было 3 года. На дворе скоро ночь. В деревне нет телефона. Умереть — да и только. От потери крови и болевого шока.
Через 12 часов дочка тракториста из колхоза «Вадактай» лежала на холодном операционном столе в столице СССР.
Для Ту-134, по тревоге поднятому той пятничной ночью в Литве, «расчистили» воздушный коридор до самой Москвы. Диспетчеры знали — в пустом салоне летит маленький пассажир. Первое звено «эстафеты добра», как написали литовские газеты, а вслед за ними и все остальные. Ножки, обложенные мороженой рыбой, летят на соседнем сиденье. В иллюминаторах — московский рассвет, на взлётном поле — с включённым двигателем столичная «скорая». А в приёмном покое детской больницы молодой хирург Датиашвили — вызвали прямо из дома, с постели — ждёт срочный рейс из Литвы. «Она — не она» — навстречу каждой машине с красным крестом.
— Начальство не давало добро: никто не делал ещё таких операций, — вспоминает Датиашвили. — Пойдёт что не так — мне не жить. 12-й час с момента трагедии…
— Вынесли на носилках — крошечное тельце, сливающееся с простынёй. Кричу: ноги где? Ноги переморожены, на пол падает рыба…
Рамаз Датиашвили говорит:
— Оперировал на одном дыхании. Сшивал сосудик с сосудом, артерию с артерией, нервы, мышцы, сухожилия.
Через 4 часа после начала операции выдохлись его помощники, которых он еле нашёл в спящей Москве: медицинская сестра Лена Автонюк («у неё экзамены, сессия») и сослуживец доктор Бранд («он у вас сейчас человек известный»). Рамаз шил один: ещё сухожилие, ещё один нерв.
— Я как по натянутой проволоке шёл: стоит оглянуться — и упадёшь…
Через 9 часов, когда были наложены последние швы, маленькие пяточки в ладонях доктора потеплели… Пропасть была позади.
Я помню, как искренне переживала за Расу вся страна. Ножки Расе пришивали в Москве, доктор, делавший операцию, был грузином. Никому и в голову не приходило думать о национальностях.