Рассказчик: immar
10.01.2026, Новые истории - основной выпуск
Знакомая рассказала. Мне уже 61, а этот случай я помню так ясно, будто всё было вчера. Мне было лет 16–17, училась я в Бердянске, а на праздники ездила к родителям в Красноармейск (ныне Покровск). Приехала как-то поздно ночью. Ждать до утра на вокзале — тоска, а до дома пешком минут двадцать: через железную дорогу, депо и парк. Думаю — дойду.
Иду… и чувствую: за мной идёт особь мужского пола. Куда я — туда и он. Я ускоряюсь — и он ускоряется. Тут юмор заканчивается.
За депо стояли тогда пятиэтажки, подъезды были открыты. Я — шмыг в первый попавшийся подъезд и звоню в первую же дверь. И — о чудо! — открывает женщина. Я быстро объясняю ситуацию, а тот тип стоит неподалёку, как памятник тревоге.
Женщина спокойно говорит:
— Сейчас, доченька, мой сын тебя проводит.
Сыну было лет 25–27. Вышел, проводил меня до самого дома, а «особь» мгновенно растворилась в ночи, как плохая мысль.
И вот что поразительно: глубокой ночью люди открыли дверь. Просто так. Без вопросов.
Я до сих пор вспоминаю их с огромной благодарностью. Родителям тогда ничего не сказала — зачем волновать, когда всё обошлось.
С тех пор знаю точно: в этой жизни ничего не бывает просто так. Наверное, поэтому я сама никогда не откажу в помощи, если могу помочь. И муж у меня такой же — всегда вступится за человека в беде.
Иду… и чувствую: за мной идёт особь мужского пола. Куда я — туда и он. Я ускоряюсь — и он ускоряется. Тут юмор заканчивается.
За депо стояли тогда пятиэтажки, подъезды были открыты. Я — шмыг в первый попавшийся подъезд и звоню в первую же дверь. И — о чудо! — открывает женщина. Я быстро объясняю ситуацию, а тот тип стоит неподалёку, как памятник тревоге.
Женщина спокойно говорит:
— Сейчас, доченька, мой сын тебя проводит.
Сыну было лет 25–27. Вышел, проводил меня до самого дома, а «особь» мгновенно растворилась в ночи, как плохая мысль.
И вот что поразительно: глубокой ночью люди открыли дверь. Просто так. Без вопросов.
Я до сих пор вспоминаю их с огромной благодарностью. Родителям тогда ничего не сказала — зачем волновать, когда всё обошлось.
С тех пор знаю точно: в этой жизни ничего не бывает просто так. Наверное, поэтому я сама никогда не откажу в помощи, если могу помочь. И муж у меня такой же — всегда вступится за человека в беде.
10.01.2026, Остальные новые истории
История учёного Льва Зильбера
Лев Александрович Зильбер был учёным из тех, кого называют «опасно умными». Не потому, что он вредил людям — наоборот, потому что он слишком много понимал.
Он родился в конце XIX века и стал одним из основателей советской вирусологии и медицинской микробиологии. В те времена, когда про вирусы знали почти ничего, Зильбер уже понимал: болезни — это не мистика и не «порча», а конкретные механизмы, которые можно изучить, объяснить и победить.
В 1930-е годы он возглавил борьбу с опаснейшими эпидемиями — чумой, туляремией, клещевым энцефалитом. Именно он доказал, что клещевой энцефалит — вирусное заболевание. Это спасло тысячи жизней.
И именно за это его… арестовали.
В ту эпоху ум был подозрителен, знания — опасны, а независимое мышление приравнивалось к преступлению. Зильбера арестовывали трижды. Его обвиняли в шпионаже, вредительстве, саботаже — стандартный набор для человека, который думает сам.
Парадокс истории:
человек, который спасал страну от эпидемий, сидел в лагерях,
а страна тем временем продолжала умирать от эпидемий.
Но даже в тюрьме Зильбер оставался учёным. Он думал, писал, анализировал. Именно там у него возникла идея, которая опередила время на десятилетия:
👉 вирусная природа рака.
Тогда это звучало как ересь. Сегодня — это одна из основ современной онкологии. Он одним из первых предположил, что вирусы могут запускать злокачественные процессы в клетках. Мир пришёл к этому позже. Гораздо позже.
После освобождения его вроде бы «реабилитировали», позволили работать, но жизнь уже была сломана: лагеря, болезни, потери. Нобелевскую премию, к которой он был близок, он так и не получил — политика оказалась сильнее науки.
Зато он оставил другое наследие:
научную школу,
спасённые жизни,
пример того, что ум можно посадить, но нельзя отменить.
Лев Зильбер — это история о том, как
наука выживает даже там, где ей запрещают дышать,
и о том, что настоящие учёные работают не ради наград,
а потому что не могут не искать истину.
Лев Александрович Зильбер был учёным из тех, кого называют «опасно умными». Не потому, что он вредил людям — наоборот, потому что он слишком много понимал.
Он родился в конце XIX века и стал одним из основателей советской вирусологии и медицинской микробиологии. В те времена, когда про вирусы знали почти ничего, Зильбер уже понимал: болезни — это не мистика и не «порча», а конкретные механизмы, которые можно изучить, объяснить и победить.
В 1930-е годы он возглавил борьбу с опаснейшими эпидемиями — чумой, туляремией, клещевым энцефалитом. Именно он доказал, что клещевой энцефалит — вирусное заболевание. Это спасло тысячи жизней.
И именно за это его… арестовали.
В ту эпоху ум был подозрителен, знания — опасны, а независимое мышление приравнивалось к преступлению. Зильбера арестовывали трижды. Его обвиняли в шпионаже, вредительстве, саботаже — стандартный набор для человека, который думает сам.
Парадокс истории:
человек, который спасал страну от эпидемий, сидел в лагерях,
а страна тем временем продолжала умирать от эпидемий.
Но даже в тюрьме Зильбер оставался учёным. Он думал, писал, анализировал. Именно там у него возникла идея, которая опередила время на десятилетия:
👉 вирусная природа рака.
Тогда это звучало как ересь. Сегодня — это одна из основ современной онкологии. Он одним из первых предположил, что вирусы могут запускать злокачественные процессы в клетках. Мир пришёл к этому позже. Гораздо позже.
После освобождения его вроде бы «реабилитировали», позволили работать, но жизнь уже была сломана: лагеря, болезни, потери. Нобелевскую премию, к которой он был близок, он так и не получил — политика оказалась сильнее науки.
Зато он оставил другое наследие:
научную школу,
спасённые жизни,
пример того, что ум можно посадить, но нельзя отменить.
Лев Зильбер — это история о том, как
наука выживает даже там, где ей запрещают дышать,
и о том, что настоящие учёные работают не ради наград,
а потому что не могут не искать истину.
10.01.2026, Остальные новые анекдоты
— У нас кризис?
— Нет.
— Тогда что?
— Отрицательный рост и отрицательный денежный поток.
— А по-русски?
— Денег нет, но вы держитесь.
— Нет.
— Тогда что?
— Отрицательный рост и отрицательный денежный поток.
— А по-русски?
— Денег нет, но вы держитесь.
10.01.2026, Остальные новые анекдоты
Про коней не скажу, но при таких лошадиных ценах население долго не протянет.
10.01.2026, Остальные новые анекдоты
— Товарищ министр, у нас падение производства.
— Не падение, а отрицательный рост.
— А с финансированием?
— Отрицательный денежный поток.
— И что делать?
— Срочно переименовать кризис в динамику.
— Не падение, а отрицательный рост.
— А с финансированием?
— Отрицательный денежный поток.
— И что делать?
— Срочно переименовать кризис в динамику.
07.01.2026, Новые истории - основной выпуск
Немного про Венесуэлу, нефть и социализм с керосином
В 2008–2009 году судьба занесла меня в Венесуэлу. Не на пляж, не за ромом и не за танцами, а на озеро Маракаибо — чинить буровые. Мы пришли туда на роботоводолазном пароходе, потому что обычными способами в этом месте делать было уже нечего.
Маракаибское нефтяное поле — одно из старейших в мире. Настолько старое, что там нефть уже не добывают — она просто лежит и ждет, пока кто-нибудь вляпается. По неглубокому озеру тянутся линии электропередач, а вокруг торчат сотни заброшенных буровых платформ — как памятники ушедшей эпохе здравого смысла.
Когда водолазы ныряли в озеро, их потом отмывали полтора часа. Не водой, не шампунем, а керосином и бензином. Потому что дно озера было покрыто толстым слоем тяжелой венесуэльской нефти. Если бы экологов туда пустили — у них бы случился коллективный инфаркт прямо на трапе.
В это же время венесуэльцы решили, что американцы им больше не нужны, и отобрали буровые у Texaco и Exxon. Мол, сейчас сами все сделаем.
Не сделали.
Оказалось, что нефть — это не картошку копать. И если просто выгнать специалистов, нефть почему-то не начинает добываться сама из чувства патриотизма.
А ведь до социалистической революции Чавеса Венесуэла жила почти как Арабские Эмираты. Американские компании платили 50% прибыли, доход на душу населения был четвертым в мире, и все было прилично, богато и относительно спокойно.
Но потом пришли социалисты.
Чавес поставил на нефтяные предприятия военных с автоматами и пистолетами, которые следили за директорами. Видимо, чтобы те не украли нефть… которую уже украли у американцев.
При этом литр бензина стоил 1 рубль. Или 2 цента.
Дешевле воды.
Логика была железная: если бензин бесплатный, то инфляции быть не может.
Спойлер: инфляция была.
Боливар за полтора года упал с 2,5 за доллар до почти тысячи. Народ беднел, деньги превращались в фантики быстрее, чем их успевали печатать.
Чавес раздал оружие национальной гвардии, и по ночам на красный свет никто не останавливался, потому что могли ограбить…
те же самые вооруженные гвардейцы.
На каждом углу продавались самые дешевые в мире наркотики, а прогулка по вечернему городу считалась экстремальным видом спорта. Каракас официально признали самым опасным городом мира, и это был тот редкий случай, когда рейтинг не вызывал сомнений.
Через полгода работы к нам подошли менеджеры венесуэльской компании и спросили, почти невинно:
— А если мы экспроприируем ваш пароход, мы сможем его эксплуатировать?
Я честно ответил:
— Нет. Не сможете. Вам нужны специалисты. Просто посадить «кого-нибудь» — не получится.
Они, оказывается, пригласили нас на контракт, а потом планировали национализировать судно. Пиратство, но с идеологией.
Улетал я из Венесуэлы через Маракаибо в Майами. И тут был еще один сюрприз:
американскую эмиграцию выгнали, и проверяли нас… американские стюардессы.
Такого даже в плохом кино не придумаешь.
В самолете рядом со мной сидел интеллигентный венесуэлец, в приподнятом настроении. Он сказал:
— Вот когда мы снесем Чавеса, тогда заживем хорошо!
Я ответил:
— Не заживете.
Он удивился:
— Почему?
— Потому что вы не готовы к демократии. Народ просто выберет такого же, только с другим именем.
Он обиделся.
История, к сожалению, подтвердила мои выводы. Чавеса сменили — проблемы остались. Только бензин подорожал, а нефть все так же лежит на дне озера.
Так что если где-то говорят, что социализм — это просто «неправильно реализовали», вспомните Маракаибо.
Там даже нефть уже устала ждать, когда ее перестанут национализировать.
В 2008–2009 году судьба занесла меня в Венесуэлу. Не на пляж, не за ромом и не за танцами, а на озеро Маракаибо — чинить буровые. Мы пришли туда на роботоводолазном пароходе, потому что обычными способами в этом месте делать было уже нечего.
Маракаибское нефтяное поле — одно из старейших в мире. Настолько старое, что там нефть уже не добывают — она просто лежит и ждет, пока кто-нибудь вляпается. По неглубокому озеру тянутся линии электропередач, а вокруг торчат сотни заброшенных буровых платформ — как памятники ушедшей эпохе здравого смысла.
Когда водолазы ныряли в озеро, их потом отмывали полтора часа. Не водой, не шампунем, а керосином и бензином. Потому что дно озера было покрыто толстым слоем тяжелой венесуэльской нефти. Если бы экологов туда пустили — у них бы случился коллективный инфаркт прямо на трапе.
В это же время венесуэльцы решили, что американцы им больше не нужны, и отобрали буровые у Texaco и Exxon. Мол, сейчас сами все сделаем.
Не сделали.
Оказалось, что нефть — это не картошку копать. И если просто выгнать специалистов, нефть почему-то не начинает добываться сама из чувства патриотизма.
А ведь до социалистической революции Чавеса Венесуэла жила почти как Арабские Эмираты. Американские компании платили 50% прибыли, доход на душу населения был четвертым в мире, и все было прилично, богато и относительно спокойно.
Но потом пришли социалисты.
Чавес поставил на нефтяные предприятия военных с автоматами и пистолетами, которые следили за директорами. Видимо, чтобы те не украли нефть… которую уже украли у американцев.
При этом литр бензина стоил 1 рубль. Или 2 цента.
Дешевле воды.
Логика была железная: если бензин бесплатный, то инфляции быть не может.
Спойлер: инфляция была.
Боливар за полтора года упал с 2,5 за доллар до почти тысячи. Народ беднел, деньги превращались в фантики быстрее, чем их успевали печатать.
Чавес раздал оружие национальной гвардии, и по ночам на красный свет никто не останавливался, потому что могли ограбить…
те же самые вооруженные гвардейцы.
На каждом углу продавались самые дешевые в мире наркотики, а прогулка по вечернему городу считалась экстремальным видом спорта. Каракас официально признали самым опасным городом мира, и это был тот редкий случай, когда рейтинг не вызывал сомнений.
Через полгода работы к нам подошли менеджеры венесуэльской компании и спросили, почти невинно:
— А если мы экспроприируем ваш пароход, мы сможем его эксплуатировать?
Я честно ответил:
— Нет. Не сможете. Вам нужны специалисты. Просто посадить «кого-нибудь» — не получится.
Они, оказывается, пригласили нас на контракт, а потом планировали национализировать судно. Пиратство, но с идеологией.
Улетал я из Венесуэлы через Маракаибо в Майами. И тут был еще один сюрприз:
американскую эмиграцию выгнали, и проверяли нас… американские стюардессы.
Такого даже в плохом кино не придумаешь.
В самолете рядом со мной сидел интеллигентный венесуэлец, в приподнятом настроении. Он сказал:
— Вот когда мы снесем Чавеса, тогда заживем хорошо!
Я ответил:
— Не заживете.
Он удивился:
— Почему?
— Потому что вы не готовы к демократии. Народ просто выберет такого же, только с другим именем.
Он обиделся.
История, к сожалению, подтвердила мои выводы. Чавеса сменили — проблемы остались. Только бензин подорожал, а нефть все так же лежит на дне озера.
Так что если где-то говорят, что социализм — это просто «неправильно реализовали», вспомните Маракаибо.
Там даже нефть уже устала ждать, когда ее перестанут национализировать.
immar (4220)