Юмористические истории

Как я падал с самолетом.

Проба пера, господа. Не сильно заклевывайте, если можно.
Кучу лет читаю этот сайт, почувствовал необходимость не только брать от вселенной, но и немного попробовать отдать...

История навеяна недавним нашумевшим событием с FlyDubai. Представил каково там было людям. Просто так получилось, что мне было с чем сравнить. Отдаленно. Моя история прозаичнее. Накатили воспоминания. Решил поделиться.

Дело было в конце двухтысячных. Летел я по дороге домой, в Израиль, из командировки в Силиконовую Долину (Калифорния). Обычное дело, самолет из Сан-Франциско в Нью-Йорк, там меня ждало несколько дней отпуска и общение с родней. Вылетал утром в пятницу, долететь надо было до Шаббата (родня соблюдает). Ничего не предвещало...

Через часа три полета - вдруг раздался взрыв! Я в этот раз, первый и, до сих пор, последний (хотя часто летаю), сидел в проходе аварийного выхода. Того, которое на крыле. Двигатель прямо и непосредственно виден... и он горит!!! В самолете стало тихо. Оба двигателя выключили. Я так понимаю, чтобы сбить пламя. И правда, огонь погас. И секунд 20-30, которые казались вечностью... Тишина. двигатели молчат. Самолет в пике. Тихо. Никто не кричит...

Секунды тянутся. Самолет падает. Взвыл двигатель! Правда только один, левый... Правый, тот который бабахнул, только кажется чихнул, и все. Самолет стал медленно выравниваться. Перестал терять высоту. Правда, крен на борт, кажется, но это мелочи. Летим. В тишине. Минут 20 тишины. Потом проснулся динамик: "Dear passengers, captain speaking...". "Дорогие пассажиры! Говорит капитан. У нас неприятности с правым двигателем. Мы совершим аварийную посадку в Омахе, штат Небраска." Забавно, первая мысль которая пробежала - это американский Задрючинск. Вспомните "Yesman" с Джимом Керри. Он там берет билет на первый попавшийся самолет - Линкольн, штат Небраска.

Потом подошла стюардесса. Она спросила меня и моего соседа, прочитали ли мы внимательно инструкцию по безопасности (раз уж мы в ряду аварийного выхода). Мы сказали что да. Забавно, когда взлетали, она была обычная милая негритянка. А когда подошла спросить - была серая. Реально серая. Не черная. Такое не развидишь.

Про моего соседа надо рассказать отдельно. Я сидел у окна - у самого выхода. А он рядом в проходе. Типичный американец. На полтора кресла. То есть, когда садились в самолет, он сначала сел, поискал ремень, потом пришлось встать, чтобы все же ремень достать. Ремня ему хватило. С трудом. И тут я смотрю на аврийный выход. И на соседа. И снова на аврийный выход. Почему-то вспомнил Винни Пуха в гостях у Кролика. Так конечно в Америке нельзя, но ситуация-то особая: "Sir", говорю, "are you sure you will fit this door?" (Сэр, вы уверены, что вы подойдете к этой двери/пролезете в эту дверь?) Мужик оказался с чувством юмора: "Don't worry! I will! I will be highly motivated!" (Не переживай! Пролезу! Я буду очень мотивирован! - перевод смысловой).

Потом была посадка. Как в кино. С креном на крыло. Ряд пожарных. Ряд скорых. Ряд машин полиции. Кстати, сели нормально, даже не на брюхо, а чисто на шасси. И из самолета выходили через трап, а не катались с горки. Повезло.

Потом пошли в терминал (он там был один). Не знаю как там сейчас... Но тогда - явно не JFK (аэропорт Джона Кенеди в Нью-Йорке). Дальше нас успокоили, что буквально через два часа пришлют самолет из Филадельфии. Вот только дали ДВА ваучера на еду: на одном написано Launch (обед), а на другом Dinner (ужин)... "Меня терзали смутные сомнения..." На этом самолете оказалась забавная компания русскоязычных ребят, и я, как и другие, кто говорил по-русски, прибились к ним. Мы пошли в единственную гамбургерную в терминале, сдвинули там столы, скинули все ваучеры на центр стола, и заказали много выпить и немного закусить. Был повод - мы-то сели.

Потом травили истории. Долго. Группа, кстати, представляла собой группу еврейской русскоязычной молодежи, которые ехали на семинар по борьбе с ассимиляцией. Судя по контингенту, как парней, так и девушек, они там собирались бороться с ассимиляцией прямым и непосредственным образом. Некоторые, складывалось впечатление, готовы были с ней бороться прямо на столе в гамбургерной в аэропорту Омахи. Их уговорили подождать до Нью-Йорка... К 20:00, когда, наконец, объявили посадку на прибывший сменный самолет, кроме нас в гамбургерной оставалась еще одна компашка, как нам казалось, американцев в возрасте, которые конкретно уговаривали то ли вторую, то ли третью бутылку "Финляндии". На четверых. Мы смотрели на них с уважением... Когда проходили мимо них на посадку и услышали: "Ну, давай, Серега, по последней" - тут же все поняли.

В самолете сели на те места, на которых сидели вначале. Снова рядом оказался сосед-Винни-Пух. Кстати, оказался интеллигентнейший мужик, мы с ним провели оставшиеся часы полета обсуждая аспекты военной истории, кои и он, и я, любили и почитали. От банального Египетского Похода Наполеона и последующего убийства Клебера, до похода паши Сулеймана и битвы у Высокого Моста и последующей через полтора года осады Сучавы Султаном Мухаммедом Вторым, покорителем Константинополя.

Когда сели в Нью-Йорке - была ночь. К шаббату я не успел. У родичей была квартира на 6 этаже многоквартирного дома, восемь квартир на этаже. И запертый подъезд. Я нажал все 48 кнопок интеркома, все 48 квартир. Ни одна кнопка не привела к открытию двери. У родичей шаббат и интерком отключен. И вообще в Нью-Йорке не принято открывать дверь в подъезд неизвестно кому в полпервого ночи...

Но хэппи эенд: через дорогу от родственников жила моя одноклассница, которая меня и приютила на ночь... Я даже смог душ принять... Ну, пока ее муж курил всю ночь марихуану в заведении напротив...

Постскриптум: На следующее утро, уже выспавшийся и свежий, я перехватил родичей в синагоге, понятно, что утром в шаббат они туда ходят. Пообщался там с молодежью...
Они мне: так чего ты к нам не пришел?!?!
Я: Куда?!?!
Они: В синагогу!!!
Я: в полпервого ночи?!?!
Они: Ну дык! в полвторого поколение постарше уходит, и мы тут часов до 4-х утра водку бухаем! И тут сзади две спальни для гостей есть! Так что если в следующий раз будешь падать с самолетом...

Большое приличное общественное место. Две гендерных дверцы в WC (Винстон Черчиль). В нарушении традиций - очередь в «М». Подлетает джентльмен. Судя по прерывистому дыханию и выпученным глазам - приперло. С большой буквы «П». Очередь обдает его равнодушным холодом: здесь, как в бане все равны. Мужик беспомощно озирается. Машет рукой и скрывается в дамской комнате. Разумеется по закону подлости, или Мэрфи - тут же организуется очередь из леди. Разумеется благородных и статных. Благосклонных и невозмутимых, несмотря на то, что дверцы в WC рядом. Время идёт, очередь растёт. Выходит наш герой. Благосклонность за долю секунды переходит в изумление, затем в возмущение, затем у всех дам начинают от гнева расширяться глаза 👀 и рот. Джентльмен с завидным самообладание смотрит, кивает:
- Я все проверил. Можно пользоваться ….

НА ВОЛОСКЕ ОТ ОТЧИСЛЕНИЯ
Во время учёбы в Щукинском училище у Вячеслава Шалевича случился крупный скандал: на комсомольском собрании он выдал фразу про Хрущёва и венгерских студентов, и всё это быстро дошло до райкома. Шалевича собирались выгнать и из училища, и из комсомола. Перед разбором к нему подошёл педагог Борис Евгеньевич Захава и жёстко сказал: "Вы - дурак. Дурак! Поняли меня?". Шалевич всё понял. На комиссии он спокойно заявил: "Ничего не помню, я - дурак". В помещении повисла пауза, Захава молча кивнул - и на этом всё закончилось. Скандал замяли, а Шалевич остался в училище.

Голубой вагон

В Монреале, как и в Москве, Санкт-Петербурге и во многих других городах мира, линии метро обозначены разным цветом, и монреальцы их так и называют: голубая линия, жёлтая линия и т.п.
Я работала в Центре помощи вновь прибывшим. Звонит один русский. Говорит, что заблудился в метро и никак не может до нас доехать. Выяснив, где он находится, подсказываю ему маршрут:
- Сядете на голубую линию и выйдете на станции такой-то. Доберётесь до нас минут за двадцать.
Проходит час, другой, третий... Опять раздаётся звонок. Раздражённый голос:
- Ты надо мной издеваешься? Я жду-жду на платформе, а голубого вагона так и нет!

В одном хрущевском доме жила бабка. Ноги у нее болели, так что из квартиры она не выходила. И от скуки придумала себе развлечение: сидеть на балконе и спрашивать у всех прохожих, сколько времени.
Отмалчиваться было бесполезно, потому что старушка начинала истошно вопить противным голосом, повторяя вопрос, пока прохожий не скроется за пределы досягаемости ее неплохо сохранившегося зрения или пока не появится следующая жертва. Кое-кто всерьез предлагал купить ей часы, но у бабушки уже были.
И одно летнее утро ознаменовалось кардинальным изменением дизайна бабкиной засады — ночью какой-то доведенный до отчаяния "молодой человек" приставил лестницу к ее балкону на втором этаже и размашисто вывел на нем ярко-красной краской издалека видную прохожим, но невидимую для хозяйки-бабки надпись:
"У бабки часы есть!"

НАДОЕДЛИВЫЙ ПРИЯТЕЛЬ
Антон Павлович Чехов жил неподалёку от Сандуновских бань и был там завсегдатаем. Но у него была одна фобия: встретить в бане приятеля Петра Сергиенко. Они познакомились ещё в Таганроге - учились в одной гимназии, но в разных классах, поэтому почти не общались в те годы. Сергиенко, по воспоминаниям современников, обладал талантом: поймает за пуговицу - и час без остановки что-нибудь рассказывает. Чехов даже шутил, что в Сандунах ему страшнее, чем в любом рассказе ужасов: "Там хоть можно убежать, а тут - никуда, мокрый и в простыне".

Все актеры – и великие, и прекрасные, и просто хорошие, и средние, и даже совсем слабенькие – мечтают о мощных ролях и громких премьерах.
Все, даже те, которым жестокий театр определил работу «на выходах»: играть безымянных персонажей, в многофигурных спектаклях говорить стандартные реплики вроде «вам телеграмма», «кушать подано», «здравствуйте, князь». Может быть, именно они мечтают о счастье творчества сильнее прочих.
Так вот, насчет князя.
В небольшом российском городе Н был небольшой театр, и там шла историческая пьеса местного автора «Бархатный канцлер» – о князе Горчакове, о его личных драмах и дипломатических победах. Пьеса – красивая, костюмная, с патриотическим пафосом и любовным надрывом – прошла два сезона, ее просмотрели уже все в городе Н, кто мог, и кто не мог тоже, включая жителей соседних райцентров, студентов и солдат. Это, кстати, беда всех театров в маленьких городах – надо быстро обновлять репертуар. Итак, на закрытие сезона был назначен последний спектакль.
Режиссер-постановщик, он же главреж театра Николай Стожаров, решил сделать подарок себе, театру и Н-ским зрителям. Он пригласил своего старого друга, однокурсника по ГИТИСу, ныне народного артиста и лауреата всех премий, Леонида Павловича Дунина, сыграть главную, она же заглавная, роль. Сыграть один раз. В последнем спектакле.
Старый друг согласился.
Весь Н-ский высший свет собрался в театре. Пришли те, кто уже видел этот спектакль два года назад, на премьере. Еще бы – на сцену выйдет сам Леонид Дунин, звезда любимых сериалов, где он играл пожилых генералов, отставных министров, многоопытных сыщиков, а также брошенных отцов, внезапно возникших друзей юности, и, конечно же, академиков, которые заводили романы с лаборантками. Поскольку сам он был уже давно «шестьдесят плюс». Ну а канцлеру Горчакову в спектакле было и вовсе за семьдесят.
Итак, спектакль.
В первой же сцене Горчаков появлялся на большом приеме в аристократическом салоне. Как только Дунин в мундире с синей лентой и звездами вышел на сцену, раздались аплодисменты. Он выждал недолго, и двинулся от правой кулисы к левой. Навстречу ему шли, кланяясь, разные генералы, камергеры и посланники.
И вот один из этих статистов, по фамилии Крошкин, произнес свою классическую реплику:
- Здравствуйте, князь!
Князь Горчаков, то есть народный артист Леонид Дунин, взглянул ему в глаза и чуть не утонул в бездне тоски, отчаяния и безнадежного желания сыграть хоть какую-то настоящую роль. Он вдруг, за полторы секунды, проникся ужасом жизни этого парня. Парню самое малое тридцать. Фактура хорошая. Лицо крупно вылепленное, настоящее актерское. Глаза выразительные. И вот такая судьба – жить в провинциальном Н-ске и играть «кушать подано» или «здравствуйте, князь». Нежданная жалость стиснула грудь знаменитого артиста Дунина. Он вспомнил себя, свои годы несчастий и унижений, и едва не заплакал от сострадания к себе тогдашнему. Перевел дыхание, и вдруг крепко пожал этому Крошкину руку и воскликнул:
- Николай Сергеевич! Вы ли это? Право, не ожидал! Рад видеть!
- А я-то как рад, ваша светлость! – тут же отозвался тот. – Просто счастлив до небес!
- Послушайте, голубчик, – неизвестно почему и зачем продолжил Дунин. – У меня к вам есть конфиденциальный разговор. Уделите старику пять минут? – взял Крошкина под руку и, обдав его свежим запахом коньяка, шепнул сквозь зубы: - Импровизируй! Импровизируй! Понял?
- Так точно, ваша светлость. Сочту за честь перемолвиться с вами парою слов!
Дунин под изумленными взглядами всех остальных актеров увлек Крошкина на авансцену и стал рассказывать что-то сугубо дипломатическое – про Берлинский трактат, позицию Англии и мнения государя. Крошкин, который худо-бедно знал пьесу, отвечал почти впопад. Получился вполне осмысленный и оживленный диалог – минут на десять.
- Благодарю, друг мой! – наконец сказал Дунин и повернулся к остальным актерам.
Спектакль пошел своим чередом, но в конце картины Дунин вновь обратился к Крошкину и сказал:
- Надеюсь послезавтра увидеть вас во дворце!
Главреж Стожаров, глядя на это из-за кулис, вспомнил, что они с Дуниным перед спектаклем приняли граммов по сто «Хеннесси». А может быть, по двести. Во всяком случае, привезенная московским гостем бутылка к третьему звонку была почти пуста. «Лёня, может, не надо?» – на всякий случай спросил он перед последней стопкой. «Поглядите, вот он без страховки идет!» – пропел Дунин, выпил, крякнул и закусил конфеткой.
Пришлось впихивать Крошкина в массовку второго действия.
Там Дунин вдруг сказал, обращаясь к актеру Филомазову, игравшему Александра Второго: «Государь, позвольте всеподданнейше представить вам моего соратника в дипломатической службе…» и указал на Крошкина. Филомазов величаво кивнул и почесал бакенбарды.
В третьем действии – пьеса была длинная – Дунин-Горчаков поведал Крошкину о своей любви к Наденьке Акинфовой, юной супруге своего внучатого племянника, а Крошкин – он же знал пьесу наизусть, подлец! тридцать раз в ней играл! – своими словами пересказал завершение любовной линии:
- Мне тяжко это говорить, но дружеский долг повелевает. Она не любит вас, князь! Она очарована блеском ваших звезд! И вашими, не скрою, доходами! Да-с. Увы-с. Такова хоть горькая, но правда-с!
- О, боги! – возопил Дунин. – Но она обещала мне, что разведется и станет моей!
- Она разведется, ваша светлость! – возразил Крошкин. – Но уйдет к некоему заграничному принцу! Вы знаете, о ком я говорю.
- О, боги! – Дунин зарыдал и упал на руки Крошкина. – Как быть? Как жить? Кому теперь верить?
- Верьте государю и России! – Крошкин помог ему выпрямиться, взял его под руку. – Ваша светлость, вы нужны державе! Европе! Всему христианскому миру! Государь ждет вас, пойдемте! – и увел его со сцены.
Спектакль, однако, доиграли хорошо.
Аплодисменты были бешеные. Занавес давали шесть раз. Кричали: «Дунин, Дунин!». В последний выход на поклоны Дунин протянул руку Крошкину и поставил его рядом с собой. Вновь аплодисменты, вновь «Дунин, Дунин!» и неожиданный возглас: «Браво, Крошкин!» Свой ведь парень, Н-ский! Приятно ведь!
Дунин в тот же вечер уехал в Москву ночным поездом, машина на вокзал ждала его у проходной, он опаздывал, и даже не успел поговорить с главрежем Стожаровым. Быстро обнялись, поцеловались, и все, ту-ту.
Стожаров хотел было позвонить Дунину и спросить – в самом ли деле ему понравился Крошкин – но профессиональная гордость пересилила. В конце концов, кто здесь главный режиссер?
Однако он подписал приказ о вводе Крошкина на будущий сезон вторым составом на Паратова в вечной «Бесприданнице» и на Даниэля Корбана в «Ловушке». И даже, представьте себе, первым составом на роль Стэнли Ковальски.
- Хочу исполнить свое давнее желание, – сказал он Крошкину. – Поставить, наконец, «Трамвай “Желание”»!
Правда, в следующем сезоне ничего не получилось. Потому что Крошкин оказался актером очень слабеньким. А Дунин просто выпил и разжалобился. Вот и все.
Но хоть будет, что вспомнить.

Denis Dragunsky