Юмористические истории

ЧАЙНИК ДЛЯ УЧЕНОГО

Это было где-то в конце прошлого тысячелетия, когда наука сильно уступала квадратным метрам по рентабельности и любой институт логически превращался в арендодателя. На вахте сидела бабушка со списком организаций из полусотни строчек, из которых 30 торговали чем попало, 18 толкали сомнительно полезные услуги, а 2 числились научными (впрочем одна из научных умудрялась приторговывать линолеумом).

Как мы туда въехали, то отдельная история, там участвовали ящик коньяка и человек по фамилии Гвоздь, но вообще мы занимались обслуживанием кассовых аппаратов. Но история не про это. В конце коридора был офис с табличкой «Лаборатория 214», и там сидел Профессор.

Звали его Петр Семенович, лет 70. Портфель, потрепанная шляпа, а главное - белый халат. Вы видели человека в белом халате в девяносто восьмом году? Вот и я не видел, кроме как на нем.

Приходил он, очевидно, раньше всех, а уходил позже всех. Этот логический вывод основывался на том, что никто не видел ни того, ни другого.

К нему в институте относились как к иконе. Наши курили прямо в коридоре, у окна, но когда он шел мимо, сигареты почему-то прятали за спину. Витька, который через стенку торговал китайскими фенами, при нем не матерился. При мне матерился, при налоговой матерился, при нем нет. На все двери в коридоре вешали объявления, расписания, «ушел на склад, буду в три». На двести четырнадцатую никто никогда ничего не вешал.

Версий было две. Первая: он доводит до конца что-то начатое при Союзе, и когда-нибудь оно выстрелит. Вторая, попроще: он там что-то сторожит, какой-нибудь прибор, который нельзя выключать.

Осенью мы скинулись и купили ему электрический чайник. Не то что бы он просил. Просто у него был кипятильник, а кипятильник в институте, где проводка помнит Хрущева, это, знаете, лотерея. Лампы и так мигали.

На новый год мы накрыли у себя небольшой стол, позвали весь этаж, Петр Семенович тоже пришел. И я поднял тост, сказал, что все развалилось, все торгуют, а человек ходит и работает, и нам всем должно быть за себя стыдно. Мужики зашумели, все чокнулись. Он тоже чокнулся. Молча.

В феврале мы разрослись, стало тесно, и я пошел к зампохозу. Мол, Валентин Борисович, мне бы еще комнату на этаже.
- Двести десятая свободна.
- Двести десятая сырая. А двести четырнадцатая когда освободится? (спросил с умыслм, хоть узнать чем занимается столько лет скромный труженик науки Петр Семенович)
- Двести четырнадцатая занята. Договор до декабря.
- Так там же… Ну, институт же там сидит?
Валентин Борисович посмотрел на меня поверх бумаг и сказал фразу, которую я запомнил дословно:
- Молодой человек. У нас тут не наука. У нас тут метры.
- А кто арендатор?
- Физическое лицо. Такой же, как вы. С девяносто второго года платит вовремя, ни разу задержки.

Я сел на стул, хотя меня не приглашали.

- А чем он там занимается?
- Ничем. Сидит.

Я взял бутылку и пошел к нему. Не сразу, дня через три, но пошел. Он открыл, посмотрел на бутылку и убрал ее со стола на подоконник. Мол, потом.

Внутри я был первый раз. Двенадцать метров. Стол, два стула, шкаф, приемник ВЭФ, стопка газет с кроссвордами, наш подаренный ему чайник. На подоконнике три банки с рассадой, помидоры. На стене пожелтевший календарь с видом Ялты.

- Петр Семенович. Я сегодня узнал, что вы комнату снимаете.
- Снимаю.
- Просто снимаете для себя?
- Да. Сто восемьдесят рублей. Отопление, вахта меня знает, туалет в конце коридора, в котельной душ есть.
- А дома?
- А дома дочь, зять и двое внуков в малосемейке. Зять безработный.

Я поднял глаза на дверь. Стало видно, что табличка «Лаборатория 214» прикручена четырьмя новыми шурупами, новенькими, желтыми.

- А как же табличка?..
- На пятом этаже валялась. Их там штук сорок. Хочешь, сходи себе возьми.

Я допил чай. Все у меня уже сложилось в голове, кроме одного.

- Петр Семенович. А халат тогда зачем?

Он снисходительно посмотрел на меня.

- А ты бы мне без халата чайник купил?

Слушайте сюда, я вам сейчас скажу за ту рыбу, и вы меня будете внимательно слушать, даже если у вас горит яичница.
Я хожу на наш Привоз уже пятьдесят лет, как в синагогу — без пропусков и с тем же самым выражением лица. И всю жизнь я покупаю рыбу у Берты. Ну, сначала это была старшая Берта, сейчас её дочка, тоже Берта, которая унаследовала от мамы этот благородный бюст и этот невыносимый характер. Место то же, весы те же, даже гирьки, мне кажется, те же самые, с портретом царя Гороха.
Но вы сравните ту рыбу, что ловилась при Союзе, и то, что плавает в море сейчас!
При советской власти это же была не рыба, это был чистый восторг и здоровье! Берёшь, бывало, обыкновенного бычка... Боже мой, какой это был бычок! Он лежал на прилавке, как черноморский партизан — жирный, гордый, усатый, и в его глазах читалась уверенность в завтрашнем дне. Ты приносишь его домой, жаришь на подсолнечном масле — и весь двор на три этажа вверх исходит слюной, а соседи снизу стучат в потолок от зависти. А кефаль? А камбала? Это были рыбы с высшим образованием! Они пахли морем, настоящим одесским морем, а не бензином и этой вашей глобализацией. Они имели вкус!
Хотя, если быть исторически честным, самая лучшая рыба была ещё раньше, до Леонида Ильича. Вот пока в руководстве партии не случилось это засилье днепропетровских да харьковских украинцев (хотя, ой-вей, откуда? откуда в Харькове вдруг взялись украинцы, чтобы уезжать на работу в Кремль? да там при царе негров было больше, чем украинцев...). И вот, я говорю Вам, пока все эти люди не стали завозить в Одессу свои сухопутные порядки, рыба вообще была картиной маслом! В самые первые годы, когда у руля ещё стояли идейные революционеры с хорошими еврейскими корнями — люди, которые понимали в справедливости и таки умели отличить фарш для гефилте fish от свиного паштета — вот тогда море просто цвело! Те вожди, может, и строили мировую революцию, но за качеством снабжения Одессы следили, как за родной мамой. А потом поприходили эти любители сала, партийный аппарат заплыл жиром, и рыба в море тоже начала понемногу терять свой исконный, революционный цимес. Но всё равно, это было золото по сравнению с тем, что началось потом!
А потом, здрасьте вам, пришли демократы. Принесли свободу, гласность и дефицит бюджета. И что вы думаете? Рыба сразу всё поняла. Она тоже стала демократической.
Я прихожу к Берте, смотрю на прилавок — и у меня разрывается сердце. Рыба стала худая, бледная, как будто она всю ночь читала газеты и переживала за курс доллара. Ловлю этого несчастного бычка, жарю — и где тот запах? Где тот цимес? Он пахнет какими-то правами человека и рыночными реформами, но только не рыбой! Он сухой, как доклад на съезде, и вкуса в нём меньше, чем в воде из-под крана.
Я говорю Берте: «Берточка, золото моё, что ты мне суёшь? Где та рыба, которая таяла во рту при советской власти?» А она мне отвечает: «Натан, не делай мне беременную голову! Какое время на дворе, такая и фауна. При Союзе море было государственное, и рыба знала порядок. А сейчас у нас капитализм, каждый малёк крутится, как может, им некогда нагуливать жир!»
Вот и живите теперь с этим. Рынок тот же, Берта та же, а счастья — тю-тю. Потому что при коммунистах даже шпроты в банке лежали дружно и с оптимизмом, а нынешняя треска — она же вся в депрессии!
Ой, я вас умоляю, но это ещё были цветочки, а теперь они придумали этот свой искусственный интеллект! Вы слышали? Роботы теперь думают вместо нас. Я прямо вижу, к чему это всё идёт!
Скоро этот их «джей-пи-ти» придет на наш Привоз. Вы представляете себе этот кошмар? Вместо нашей Берты за прилавком будет стоять ящик с экраном и говорить: «Здравствуйте, Натан Маркович. Согласно алгоритмам, индекс свежести этого глосика составляет девяносто два процента».
И что я должен делать с этим ящиком?! Как я с ним буду торговаться? Искусственному интеллекту же невозможно сделать грустное лицо! Ему нельзя сказать: «Вайме, Берточка, уступи две гривны, у меня тёща со вчерашнего дня ничего не кушает, пожалей моё здоровье!» Этот пылесос с мозгами просто посчитает мою скидку по формуле и выдаст: «Доступ к жалости заблокирован обновлением системы».
А рыба? Вы подумайте, какая рыба пойдёт, когда её начнет ловить искусственный интеллект! Это же будет не рыба, это будет сплошная симуляция. Они её запрограммируют так, чтобы она рождалась сразу квадратная — для удобства фасовки. И без костей, потому что кости неэффективны для рыночной экономики! Она будет иметь идеальный цвет, идеальный размер, но внутри — чистый цифровой обман. Ты её жаришь, а она тебе со сковородки человеческим голосом просит обновить подписку на вкус!
При Союзе рыба думала за то, как вырасти большой и порадовать советского человека. При демократах она думала за то, как выжить в условиях дикого рынка. А при искусственном интеллекте она вообще думать перестанет — за неё всё решит сервер в Калифорнии! Мы будем есть рыбу, сделанную по технологиям блокчейна и виртуальной реальности. Красиво? Да. А цимес где? А цимеса нет, потому что в розетку цимес не завезли!
Я вам скажу так: если роботы захватят мир, они первым делом придут на Привоз. Но Одессу они не возьмут. Против одесских весов любой искусственный интеллект просто сгорит от нервного срыва! Потому что никакой компьютер в мире не сможет просчитать, сколько на самом деле весит килограмм тюлечки, если Берта положила туда свой фирменный поход со свистом.

Общественный транспорт – неисчерпаемый источник знаний. Причем утренний – не очень, потому что все сосредоточенно молчаливы в преддверии рабочего дня. А вот вечерний – другое дело. Две девушки в метро на дистанции Водный стадион-Ховрино поддержали диалог.
- Представляешь, я с таким мужиком познакомилась… лет сорок, с бородой такой аккуратной… он у меня билет проверял в электричке… он, это, билетер…
- Контролер.
- Да. И я чувствую – понравилась… он мне свой телефон дал… И тут мужик соседний говорит… такой, знаешь, весь православный, борода до пупа… И он ему – ты зачем с ней хороводишься, она же уже траченая, видно же, что не девственница, может, и аборт делала, тебе это не надо… А я растерялась вообще и говорю первое попавшееся – «Пошел на хуй, скотина»… и на этого смотрю, билетера…
- Контролера.
- Да. А он говорит: «Я бы ему въебал, конечно, но я на работе». Как думаешь – звонить?
- Да.
- Да я уже.

Via Михаил Шевелев

Вот не понимаю тех кто заявляет мол фильмы лучше книжек - больше погружение и т.д.
Сижу в кресле на лоджии, читаю Война мага Конец Игры том 4 Перумова (полоскалка для мозгов, иногда позволяю себе чуток подеградировать) - там живописуется картина про УЖАСНОГО Ворона летящего из мира в мир и в этот момент над головой раздается КАР-КАР. Да никакой 3Д фильм с Dolby Atmos звуком такого эффекта погружения не даст!

На дворе стоит туман,
Сушится пелёнка.
Нет любви - один обман,
Окромя робёнка.
(Нар.тв.)

Здесь много злых.
Они не любят якание.
Да и с чего им его любить?
Поэтому с обоснованной робостью информирую читающих о следующем.
Вот у меня в школе по математике четвёрки были с заметным туберкулёзным румянцем.
И вот там же химия блистала круглыми, как щёки обжоры, пятибалльными оценками.
А после школы вся эта условность благополучно не пригодилась.
К чему это всё?
Да к тому, что с информационных лент буквально вчера на головы поэтизированных лиц обрушилась увесистая новость.
Профессор Лионского университета Лоран Пюже-Манжуэ (специализация - математика и математическое моделирование) вывел -таки достойную формулу любви. Типа, романтические отношения - это динамические системы. Патентованные интеллектуалы на полном серьёзе изучают, как изменяются чувства во времени, как пара реагирует на внешнее давление и внутренние конфликты и удаётся ли ей возвращаться к равновесию.
А дедушка Джон Готтман, почётный профессор Вашингтонского университета (в просторечии "Доктор Любовь") пошёл ещё дальше. Он кодировал реальные диалоги партнёров и переводил их в графики. По тем графикам чётко предсказывалось - сохранится ли брак.
В нынешних новостях при этом обсуждается искреннее стремление учёных создать модели, укрепляющие семейные узы.
Пюжо-Манжуэ, правда, осторожничает. И делает это даже образно, ссылаясь на сказку о трёх поросятах: "Жизнь всегда будет посылать своих волков - стресс, болезни, работу, детей (как интересно! - ГА), финансовые трудности. Математика помогает понять, как построить кирпичный дом, а не соломенный"...
И тут меня прямо понесло. Скорее всего, от былых пятёрок по химии.
Давным-давно всем нам психиатр Колумбийского университета, он же - "отец химии любви" Майкл Либовиц - сказал, как отрезал:
- Бабочки в животе - фенилэтиламин!
А Хелен Фишер, американский антрополог и исследователь биологии любви (нехило так!) трёхэтапно разложила пасьянс с коктейлем:
- за вожделение отвечают тестостерон и эстроген;
- за влечение/влюблённость - дофамин, норадреналин и серотонин;
- за привязанность - окситоцин и вазопрессин.
(Врачи, истинные химики и активно всем интересующиеся, надеюсь, простят меня за повторение прописных для них истин.)
Конечно, хорошо, что учёные нас постоянно вооружают новыми истинами.
Чтобы нам легче жилось на планете этой.
Но вот тут как быть?

Вчера ещё в глаза глядел,
А нынче - всё косится в сторону.
Вчера ещё до птиц сидел, -
Все жаворонки нынче - вороны.
Жить приучил в самом огне,
Сам бросил - в степь заледенелую.
Вот что ты, милый, сделал мне!
Мой милый, что тебе - я сделала? (МЦ)

В общем - и определённые закономерности, и динамические системы, и психохимические гипотезы не так уж и много значат.
А уж мои оценки в аттестате - и подавно.
09.09.2026.