Остальные новые истории

Открытое письмо Диме Вернеру

Дмитрий Алексеевич, пришло время закрыть ресурс anekdot·ru, который даже не сумел превратиться в пародию на самого себя, что было бы не самым худшим его завершением.
Вместо этого ваш ресурс принял форму некоего междусобойчика для ограниченного (как количественно так и качественно) числа пользователей.
Анекдоты перестали быть анекдотами и превратились в безвкусные фразы уже лет пятнадцать назад. Истории продержались несколько дольше, но и истории в нынешнем их виде уже потеряли свой интерес в обществе, и публикуются кучкой фанатиков, числом, как сейчас принято говорить, до десяти человек.
Этих людей даже невозможно приравнять к графоманам, поскольку графоманы хотя бы пишут самостоятельно. Фанатики же, о которых идёт речь, попросту копируют записи с других источников.
Массовость ресурса сошла на нет.
Вам, как профессору-астрофизику, наверняка известно выражение из математики и физики - "велико, но не бесконечно".
Необходимо признать, что количество анекдотов и историй велико, но не бесконечно.
Ресурс anekdot·ru исчерпал себя как некогда исчерпала себя Алла Пугачёва.
Зачем продолжать этот позор?
Время уже работает против Вас.
Закрывайте страницу, пока у вас есть возможность сохранить своё доброе имя.

Слушай, стиль буфф — это когда всё нарочно раздуто, гротескно и нелепо, как в старом водевиле, где генерал падает в суп, а все делают вид, что это манёвр. Вот тебе такая история — с грохотом, паникой и щепоткой абсурда.

---

## «Как армия решила напугать континент, а континент вежливо удивился»

Собрались как-то стратеги в одном очень серьёзном кабинете. На стене висела карта, такая большая, что ею можно было накрывать стол, если бы кто-то пролил кофе. А проливали часто.

— Так, — сказал главный стратег, постукивая указкой по стеклу. — Мы знаем, что раньше это работало. Один марш — и море расступилось. Значит, логика железная: если сработало однажды, сработает и сейчас.

— Но сейчас население Египта — почти восемьдесят миллионов, — робко заметил молодой аналитик, который недавно пришёл из университета и ещё верил в цифры.

— А у нас есть дух! — отрезал стратег. — И дисциплина. И GPS. Мы пойдём пешком, но организованно. В колоннах по четыре. С флагами.

Аналитик хотел возразить, что дух не пробивает ПВО, но вовремя прикусил язык и стал смотреть в пол. Там, на полу, было спокойнее.

И вот армия вышла. Красиво. Барабаны, знамёна, идеальные квадраты. Даже облака на небе выстроились в парадный строй — из уважения. Шли они гордо, чеканя шаг так, что птицы в радиусе пяти километров переходили на ультразвук.

А вокруг был мир. Огромный, шумный, немного усталый от истории, но всё ещё наблюдательный.

С севера, из Турции, на это смотрели отдыхающие. Их там было больше, чем солдат в армии обороны. Они сидели в шезлонгах, пили апельсиновый сок и лениво спорили, парад это или флешмоб.

— Похоже на историческую реконструкцию, — сказал один турист, поправляя панаму. — Только реконструкторы слишком серьёзные.

— Может, они снимают кино? — предположил другой. — Надо спросить, можно ли в массовку.

На востоке, в Иране, в одном очень высоком кабинете тоже смотрели на карту. Смотрели и тихо посмеивались. Не зло, а так, по-соседски.

— Они что, всерьёз? — спросил министр обороны, протирая очки. — Ну, молодцы. Хоть кто-то ещё верит в моральную силу марша.

А потом случилось то, чего никто не ожидал. Вернее, ожидали все, кроме тех, кто чеканил шаг.

Сошлись две армии. По два миллиона человек каждая. Шли они не спеша, но решительно. И было в их шаге что-то такое, от чего даже песок начинал нервничать.

Когда первые ряды встретились, в воздухе повисла тишина. Такая тишина, в которой слышно, как у кого-то в кармане звенит мелочь.

И тут в штабе раздался звонок.

— Алло, — сказал стратег, держа трубку так, будто это была граната без чеки. — Да… Да… Я понял.

Он медленно положил трубку, обвёл взглядом комнату, где все уже стояли по стойке «вольно, но очень напряжённо», и произнёс:

— Нам… нам нужны визы. Срочно. Во все страны, где есть большие диаспоры.

В комнате стало тихо. Даже кондиционер перестал шуметь — из солидарности.

— Визы? — переспросил аналитик. — А как же дух? И дисциплина?

— Дух, — мрачно ответил стратег, — не пускают без визы. Особенно в час пик.

И началась самая стремительная бюрократическая операция в истории. Телефоны звонили, факсы трещали, курьеры бегали так быстро, что их принимали за спецназ.

— Только бы успеть, — бормотал стратег. — Только бы до того, как они скажут: «А можно мы просто пройдём мимо?»

А две огромные армии стояли друг напротив друга. И в этой тишине было слышно, как где-то далеко, в Турции, турист всё-таки записался в массовку.

Слух пронёсся по миру, как сквозняк по пустым коридорам истории: под Тель-Авивом, прямо под асфальтом, где ещё вчера парковались «Тойоты» и спорили о политике, нашли залежи нефти и, что куда важнее, пресной воды. Причём не простой, а той самой, которую, по легенде, древние евреи выпаривали из Мёртвого моря на первобытных опреснителях — таких огромных медных котлах, которые жрецы крутили вручную, напевая псалмы для ускорения процесса. Теперь эти котлы, проржавевшие до дыр, стояли в музее, а вода, добытая ими, считалась артефактом: одна капля такой воды, говорили знатоки, могла стоить дороже всей коллекции бриллиантов у шейха из Дубая.

Мир замер, переваривая новость. Но больше всего человечество поразило не это. Поразило другое: зачем, скажите на милость, бабы в армии? Ведь путная еврейка, как известно, должна родить минимум трёх докторов наук — одного по физике, другого по экономике, третьего по философии, чтобы дома было о чём спорить за ужином, — и одного со скрипкой, чтобы, когда споры дойдут до крика, он мог сыграть что-то такое, от чего все сразу замолчат и заплачут от красоты. Это была не просто демографическая стратегия, а культурная необходимость.

А в это время из кибуцев, этих маленьких островков трудовой дисциплины и коллективного безумия, пошла картошка. Не просто картошка, а такая, что ею можно было накормить всю Россию. И не для еды, а для бартера. Кибуцники, люди практичные, решили: «Нам нужны автоматы и патроны. Картошка — валюта надёжная, особенно если её много». И завалили Россию картошкой. Россияне, привыкшие к масштабным обменам, не моргнули глазом. «Хорошо, — сказали они, — вот вам автоматы, вот патроны, а заодно вот вам технология: мы будем снимать всё это из космоса сразу в трёхмерном виде и транслировать в кинотеатры, чтобы зритель чувствовал, как пуля пролетает мимо его уха».

И вот армии двинулись. Не просто двинулись, а так, что земля под ними стонала и просила пощады. Две армии, по два миллиона человек каждая, шли навстречу друг другу, оставляя за собой след из костров такой силы, что даже пустыня начинала чувствовать себя перегретой. Дым поднимался до стратосферы, и в Индии, где как раз снимали очередной блокбастер про любовь и танцы, Болливуд внезапно закрыл все свои студии. Продюсеры, увидев этот дым, поняли: «Это не спецэффекты. Это реальность. И она круче любого CGI». И они арендовали все студии Израиля, чтобы использовать их как массовку для последней битвы Шивы со злом. Получилось идеально: израильские статисты, привыкшие к дисциплине, изображали божественную ярость с такой точностью, что даже сами начинали верить, что они — аватары древних богов.

Россияне, не теряя времени, предложили свою технологию: снимать всю эту эпическую битву из космоса в 3D, чтобы каждый зритель в кинотеатре мог почувствовать, как ветер от взмаха меча Шивы шевелит волосы на его затылке. «Это будет не кино, — говорили они, — это будет опыт. Как будто ты сам стоишь на поле битвы, только без риска потерять голову».

Где-то на Мальте стоял авианосец. Моряки на нём, люди простые, но любопытные, настроили нелегальную антенну «Коспас-Сарсат» и смотрели эту трансляцию, забыв про вахту и устав. Они видели, как армии сближаются, как дым закрывает солнце, как статисты в студиях Израиля кричат так, будто действительно видят конец света. И они понимали: это не просто битва. Это искусство. Это история. Это то, что потом будут рассказывать внукам, если, конечно, внуки останутся.

ООН, наблюдая за всем этим через свои официальные спутники (которые, правда, показывали картинку похуже, чем у моряков на Мальте), пришла к выводу: ситуация выходит за рамки обычного конфликта. Это уже не политика, это театр абсурда, поставленный на глобальном уровне. И тогда ООН пригласила лучшего психиатра по боевым искусствам — человека, который мог одним взглядом успокоить даже самого разъярённого мастера кунг-фу, — чтобы он проверил Нетаньяху на понимание ситуации.

Психиатр приехал, сел напротив Нетаньяху, посмотрел ему в глаза и спросил:
— Вы понимаете, что происходит?

Нетаньяху вздохнул, поправил галстук и ответил:
— Я понимаю, что мы нашли нефть и воду. Я понимаю, что армия идёт, а за ней тянется дым, который виден из космоса. Я понимаю, что в Индии снимают фильм про конец света, используя наши студии как массовку. Я понимаю, что россияне предлагают транслировать это в 3D. Но самое главное, что я понимаю, — это то, что если мы сейчас не остановимся, то весь мир будет думать, что это кино. А если весь мир будет думать, что это кино, то никто не поверит, что это правда. А если никто не поверит, что это правда, то зачем тогда всё это?

Психиатр кивнул, достал блокнот и записал: «Пациент демонстрирует признаки гиперрефлексии, граничащей с метафизическим прозрением. Рекомендовано: чашка крепкого чая и перерыв на 15 минут».

А армии всё шли. Дым всё поднимался. В студиях Израиля статисты всё кричали. И где-то в космосе спутник всё снимал в 3D, чтобы потом показать это в кинотеатрах, где зрители будут сидеть, затаив дыхание, и думать: А вдруг это не кино? Вдруг это история, которую мы все сейчас проживаем??

Ох, и закрутилось же всё дальше — да так, что сам чёрт ногу сломит, а писарь в канцелярии только вздыхает да чернила трясёт, будто боится, что они убегут от такой писанины. Вот и продолжу в гоголевской манере — с размахом, с завитушками, с тем самым смешком сквозь зубы, когда и страшно, и смешно, и хочется перекреститься, и тут же записать в блокнот, чтобы не забыть.

И вот, едва только дым от костров двух великих армий начал оседать, как Италия, будто вспомнив молодость, зашевелилась вся, от пят до макушки. Вулканы, что дремали, казалось, с тех самых пор, как Рим был деревней, вдруг проснулись — да не просто так, а с каким-то особенным, почти театральным вздохом. Везувий кашлянул, Этна нахмурилась, и даже маленькие, незаметные сопки где-то в Тоскане принялись тихонько ворчать, словно старые тётушки, недовольные тем, что их забыли позвать на именины.

А дороги Римской империи, те самые, что веками славились своей прямотой и прочностью, будто обиделись на неблагодарное потомство. Они тихо, без крика, начали отказываться — трескаться, проседать, уходить в землю, будто хотели сказать: «Мы своё отслужили, дайте нам отдохнуть». И по этим-то дорогам, теперь уже больше похожим на старые, залатанные скатерти, никто не хотел ездить: лошади пугались, машины скрипели, а курьеры и вовсе предпочитали идти пешком, да и то оглядываясь.

В Африке тем временем поднялась такая суета, какой не бывало с тех пор, как караваны перестали ходить через Сахару. Африка вспомнила, что хочет вступить в Евросоюз. Да не просто хочет, а требует, настаивает, шлёт телеграммы и даже присылает делегации с подарками — слоновьими бивнями, страусиными перьями и корзинами фруктов, от которых в Брюсселе терялись и не знали, куда всё это девать. «Мы хотим быть частью Европы!» — кричали послы. «Но вы же целый континент!» — возражали чиновники. «Тем лучше!» — отвечали послы. И в канцеляриях только ручки грызли да вздыхали.

Архиепископ Каира, видя все эти знамения, решил, что единственное, что остаётся делать, — это каждый день водить крестный ход. И водил он его так усердно, что за ним тянулась вереница людей, верблюдов и даже пара любопытных кошек, которые, видимо, решили, что это новая игра. И так это выглядело торжественно и одновременно трогательно, что даже самые суровые скептики снимали шляпы, а голуби, сидевшие на минаретах, будто бы замолкали в знак уважения.

И тогда ООН, уставшая от бесконечных докладов, карт и графиков, объявила перемирие между всеми религиями. Не потому, что все вдруг стали братьями, а потому, что поняли: если не остановить эту круговерть, то скоро начнут спорить даже иконы с фресками. Перемирие было подписано на огромном свитке, который потом никак не могли свернуть обратно, и он так и остался лежать в зале заседаний, как памятник человеческой суетности.

На судне на воздушной подушке, которое невесть откуда приплыло и теперь стояло посреди Средиземного моря, будто огромный, неуклюжий лебедь, появился Папа Римский. Откуда он взялся — никто не знал. Говорили, что его привезли на подводной лодке, другие шептались, что он спустился с неба на парашюте. Сам Папа только улыбался и говорил: «Я здесь, чтобы напомнить: мир — это не поле битвы, а сад, который нужно поливать». И все кивали, хотя в душе каждый думал: «Хорошо бы ещё и забор построить».

Из Китая прислали телеграмму: обещали прислать на выставку всю терракотовую армию. «Пусть люди посмотрят, — писали они, — как мы умели делать вечность из глины». И в самом деле, эти воины, застывшие в вечном строю, казались куда более надёжными, чем любые договоры и соглашения.

Россия, не желая отставать, восстановила команду КВН в Одессе. И не просто восстановила, а собрала её так, будто это была не команда, а секретное оружие. И прислала её на международный кубок в Иерусалим. И вот тут-то и началось самое интересное.

Дело миротворчества, как известно, сдвигается с мёртвой точки только тогда, когда за него берутся люди серьёзные. И такими людьми оказались доктора наук. Они собрались в тесном кабинете, где пахло старыми книгами и кофе, и принялись считать. Считали они долго, с усердием, достойным лучших времён, и наконец вывели формулу: в Талмуде сказано, что почитай хотя бы соседа, если не хочешь получить в лоб ракетой. Простая истина, но как же она была забыта в суете великих планов!

— Вот оно! — воскликнул главный доктор, стукнув кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула. — Всё дело в соседях! Не в армиях, не в вулканах, не в терракотовых воинах, а в том, чтобы просто уважать того, кто живёт рядом.

И тут же, словно в ответ на эти слова, на Мальте кто-то наконец-то исправил спутниковую антенну «Коспас‑Сарсат». Она щёлкнула, загудела, повернулась, будто пробуждаясь от долгого сна, и начала ловить сигналы — не только бедствия, но и простые, тихие голоса святых, которые говорили: «Мы здесь. Мы ещё живы. Мы живы у каждого вашего Бога. Давайте поговорим».

И мир, который только что стоял на краю пропасти, вдруг вздохнул с облегчением. Армии остановились, вулканы перестали ворчать, дороги перестали обижаться, а Африка, немного подумав, решила пока не вступать в Евросоюз, а сначала построить пару новых мостов хотя бы через один океанский пролив.

Папа Римский на судне на воздушной подушке улыбнулся и сказал:
— Вот видите? Иногда достаточно просто починить антенну.

Доктора наук закивали, поправляя очки, и записали в свои толстые тетради: «Миротворчество начинается с малого. С починки антенны. С чашки чая с соседом. С шутки, которая не обижает».

А команда КВН из Одессы тем временем уже выходила на сцену в Иерусалиме. Они не говорили о политике, не спорили о границах, а просто рассказывали истории — смешные, грустные, настоящие. И зал смеялся, и платил аплодисментами, и в этом смехе было больше мира, чем в сотне договоров.

Так и закончилось это великое, нелепое, прекрасное приключение — не взрывом, не битвой, а тихим, почти незаметным примирением. И пусть кто-то скажет, что это сказка, но ведь и сказки иногда бывают самыми правдивыми историями на свете.